19:11 

Прошлое; команда стран Древнего мира.

hetalia_fight
Так придумано людьми: хочешь мира - жди войны. (с)
название: Отлученные от воздуха и воды
автор: страны Древнего мира
жанр: ангст
рейтинг: PG-13
фандом: Axis Powers Hetalia
персонажи: Рим, Древняя Германия
дисклеймер: все права у мангаки



Рим бежал.

Бежал так, словно его прокляли все боги его пантеона, словно ноги не сводило судорогой, а мышцы не захлебывались вырабатываемой молочной кислотой.
Он бежал так, словно от этого зависела вся его жизнь, не смотря на то, что спустя столько миль ему уже вряд ли что-то угрожало.

...хотя он до сих пор чувствует, как земля под его ногами рассыпается, как песок орошает его лицо, липнет к алым пятнам, засыпает глаза. Чувствует, как рушится на землю, слепо шарит вокруг себя, трет лицо, чем только сильнее заносит песок под веки.
Он уже потерял меч и щит, но готов убивать голыми руками, если бы шум в голове и собственное дыхание не мешало ему услышать, где его враг, снова заносящий над ним меч.

* * *

Воображаемую арену оградили досками, за которыми столпились друзья и родственники покойного, а в самом центре, на глазах у всех, стоял обнаженный, щуплый дикарь, еще совсем мальчишка по меркам римлян. Крепко сбитый, коренастый, он сжимал и разжимал кулаки (так, что легко было разглядеть движущиеся под кожей кости), безостановочно вертелся, но не сходил со своего места. Вокруг него безостановочно передвигались рабы (эфиопы, греки, карфагенцы - те, кого куда привычнее видеть всем здесь присутствующим), вооруженные короткими мечами, старающиеся не выпускать мальчишку из поля зрения. Ходили они боком, всем корпусом повернувшись к единственному невооруженному противнику, мечи держали обеими руками - неумело, с опаской, так что казалось, что острые железки представляют больше опасности для них самих, чем для того, кто стоит в центре.
- Бейте его! - крикнул кто-то наконец. Скопившаяся вокруг импровизированных ограждений толпа, до этого момента старающаяся не издать ни звука, разом подхватила клич, громогласно разнеся его на всю ближайшую округу.
Рабы с опаской переглядываются, после чего долговязый грек с белеющим шрамом на плече (колотая рана, заживала долго, и до сих пор иногда отдается болью в костях) быстро осматривает толпу, ища глазами среди вскидывающих вверх кулаки римлян того, кто затеял это представление. Так и не найдя его, он выдыхает сквозь стиснутые зубы и коротко кивает своим товарищам. Вместе они вскидывают мечи и медленно наступают на мальчишку, все так же стоящего на одном месте, но старающегося держать в поле зрения как можно больше. Грек и эфиопец с отсеченным ухом решаются первыми: они бросаются вперед, занеся мечи, но варвар, вовремя среагировав на движение, подается назад, а потом в сторону, уходя с линии атаки. Оба нападавших, для которых мечи были слишком тяжелы, теряют равновесие, не сразу могут остановиться и налетают на деревянные ограждения. Зрители отшатываются, подбадривают их окриками, и остальные четверо рабов, обменявшись кивками, вместе обступают невооруженного.
Они нападают со всех сторон, но у мальчишки было время подготовиться: он уворачивается от первого меча и, когда расчет идет на доли секунды, успевает перехватить сжатые на оружии руки следующих двоих и с силой толкнуть их на последнего, четвертого, меняя направление атаки. Центр арены взрывается испуганным воплем, и все произошло слишком быстро, чтобы зрители успели сразу рассмотреть, кого именно ранили.
Ясной картина стала только когда варвар, плечом толкнув обоих рабов, чьи мечи только что пронзили их же товарища, и тут же рухнул на землю, но не из-за слабости или ранения - чтобы избежать атаки снова бросившегося на него долговязого грека. Эфиопец, отпихнув оставшегося раба, нападает слева, нанося рубящий удар сверху вниз; варвар откатывается в сторону, глотая песок, вскакивает на ноги и быстро отталкивает темнокожего, пытаясь сбить его с ног, но тот, хоть и плохо справлялся с весом меча, был слишком мощен, чтобы так просто потерять равновесие снова. Поэтому, отбросив мальчишку назад на песок, он заносит оружие над головой, намереваясь теперь-то с ним и покончить. Однако варвар был к этому готов, и, пружинисто приподнявшись, он выбросил вперед руку, разжимая кулак и выпуская в лицо эфиопу зажатый до этого в нем песок. Растерянный и ослепший темнокожий теряет равновесие, ненамеренно расслабляет руки и рушится на спину. И тут же с правой стороны на мальчишку нападает грек, увернуться от которого уже не было времени.
Когда на песок полилась кровь варвара, толпа взревела, воодушевленная тем, что это был еще далеко не конец: мальчишка так или иначе не успел бы уйти от удара, и только и успел, что выставить на пути меча правую руку. Его спасло то, что грек держал меч едва ли не второй раз в жизни, и что удар наотмашь у него вышел слабый, сильно отягощенный весом самого оружия.
Если бы это сделал более умелый боец (возможно, даже тот же эфиоп, который выглядел с мечом чуть уверенней остальных), и не успей мальчишка выставить руку, он стал бы короче ровно на одну голову.
- Я думал, она у тебя черная, - сказал грек, удерживая трясущуюся в его ладонях рукоять, но варвар, не поняв греческого, только нахмурился и быстро взглянул куда-то за спину своему противнику. Грек торопливо обернулся, надеясь, наконец, увидеть в толпе своего хозяина, которого до сих пор пытался найти в толпе, но единственное, что успел выхватить его взгляд - две тени на песке, которые и привлекли внимание мальчишки. Уже через мгновение тот схватил грека за руку, выдрал из неё меч, и ударом рукояти по шраму на плече и толчком ногой отбросил его на ограждения.
Оставшиеся трое, оставив, наконец, раненого товарища, оттащили трущего глаза эфиопа и начали медленно обходить мальчишку с обеих сторон. После того, как он, невооруженный против их шестерых, вывел лучшую половину их маленького отряда из строя, так ни разу и не сойдя с вытоптанного центра, приближаться к нему было опасно.
Вытерев лоб, пот с которого уже залил лицо и высохшим воском осел на ресницах, мальчишка поудобнее перехватил меч в левой руке и согнул кровоточащую правую в локте, прижав её к туловищу.

Через сорок лет соплеменники этого мальчишки пойдут на Рим. Тысячи светловолосых, мощных, свирепых бойцов, не знающих милости и жалости. Возможно, среди этого строя сероглазых воинов будут максимально близкие по крови этому парню: уже постаревшие братья, может, дети или даже внуки (кто знает этих варваров, может, в их кругу мужчинами становятся гораздо раньше).
Через сорок лет соплеменники этого мальчишки начнут разбивать легенду о римской несокрушимости, и если бы хоть кто-то из шумящей сейчас вокруг деревянных ограждений толпы узнал об этом, то потребовал бы выставить юного варвара как минимум против обученных легионеров и на арену Колизея, мысль о котором еще не скоро будет беспокоить разум Рима.

Но сейчас об этом никто не знает: сам Рим даже не догадывается. Он неторопливо обходит арену сквозь толпу снова и снова, и люди, даже целиком захваченные проходящим сражением, инстинктивно жмутся друг к другу или отходят в сторону, освобождая дорогу. Мужчина (сегодня - в простой одежде, ведь хоронят они не полководца, и время сейчас достаточно мирное) легко пробирается между ними, даже почти не глядя себе под ноги - его взгляд, как и взгляды остальных римлян, прикован к раненому варвару и троим карфагенцам, старающимся наносить удары одновременно, но их действия, не смотря на все старания, слишком разрознены, чтобы можно было застать мальчишку врасплох.
Этого варвара несколько месяцев назад привезли в качестве трофея с одного из походов: то ли просто нашли, то ли забрали вместе со всем завоеванным. Еще когда его ввели в Рим, со связанными за спиной локтями, с плотной повязкой, укутывающую почти всю нижнюю часть лица, было ясно, насколько он дик: руки так фиксируют только чтобы полностью ограничить подвижность раба, а повязку на рот - чтобы не кусался. Но изумляло не только это - сама внешность мальчишки была непривычной для римлян: жесткие, светлые волосы, выжженные солнцем почти до снежной белизны, и еще плохо сформированное, но уже крепко сбитое, коренастое тело. Все это – совсем не то, что они привыкли видеть рядом с собой.
«На самом деле странно, что он выжил» - сказал главнокомандующий легиона Риму, когда тот кивнул на мальчишку. - «Попытались мы снять с него веревки - сразу же бросился на нас, мне чуть пальцы не откусил. Мы-то его не убили, потому что ребенок еще. Решай сам, что с ним делать».
И Рим решил, поступив так же, как с одним из своих старых поверженных врагов: забрал его себе, во все еще не убранную клетку, прутья которых все еще сохранили вмятины от могучих ладоней и следы от ногтей. Мальчишке, конечно же, было не под силу отжать тщательно запертую дверь - это не вышло у Карфагена, который был почти в два раза выше и во столько же шире, а, значит, не выйдет и у него.
Карфагенцы - дети тех, кто проиграл войну, и сейчас втроем кружащие вокруг мальчишки-варвара - били снова и снова, и если с каждой секундой сражения их удары становились все более отлаженными и синхронными, то движения мальчишки замедлялись: встречать атаки мечом становилось все труднее, и все чаще он просто нырял вниз или уходил в сторону, уворачиваясь. Земля под его ногами, посыпанная песком, отяжелела от крови, раненая правая рука, кажется, побелела, и красная корка смотрелась на ней жуткими, уродливыми пятнами - как последствия какой-то болезни, из-за которой мальчишку должны теперь обходить стороной все.
Толпа вскидывает кулаки вверх, напирает на доски, и ревет, словно стадо бешеных быков, когда наконец-то пришедший в себя эфиопец, воспользовавшись тем, что мальчишка не опускает головы, стараясь не пропустить ни одного меча, подползает снизу и обеими руками хватает его под колени. Римляне свистят, хлопают в ладоши, не видят ничего вокруг, кроме зрелища в середине маленькой арены, но все также инстинктивно расступаются, когда Рим наконец-то подходит прямо к ограждению и, оперевшись о них ладонями, наклоняется вперед.
Мальчишка, встретившись с ним взглядом, рычит, пытаясь сбросить с себя эфиопа, барахтается в его медвежьей хватке, пытается вывернуться и освободить хотя бы одну руку. Над ним нависает долговязая тень: озлобленный, наполненный мрачной решимостью грек отталкивает карфагенцев, морщась от боли в плече, и, превозмогая её, заносит меч. Варвар, взбешенный и обездвиженный, беспомощно жмурится в ожидании удара - на этот раз в цель - ведь в нем еще никто не успел воспитать храбрость перед смертью.
Однако удара не последовало: одну секунду, две, три мальчишка ждал, однако и на четвертую ничего не произошло - более того, затихли даже зрители, словно случилось нечто, заставившее всех их потерять дар речи. Все еще прижатый к земле, со скрученными за спиной руками, мальчишка открывает глаза, которые спустя мгновение засыпает песок, однако поймать взглядом Рима, вышедшего вперед с поднятой вверх рукой, он успел.
Великая и непобедимая Республика жестом разгоняет рабов в разные стороны: грек и эфиоп оттаскивают в сторону мальчишку, карфагенцы быстро выдирают из земли доски и уволакивают своего раненого товарища. Рим произносит короткую надгробную речь, из которой варвар, не сводящий с него серых глаз, не понимает ни слова.
- Домой его, - коротко произносит Рим по-гречески, и грек с эфиопом, не произнеся ни слова, поволокли все так же скрученного, как барана, мальчишку прочь от арены, на которой чуть его не убили.

Рим посадил его в клетку в первый же день; на второй попытался с ним поговорить, перебрав дюжину языков, и в конце концов придя к выводу, что ни один из них мальчишка не знает: он не проронил ни слова, и в его глазах ни разу не появилось искры узнавания - лишь ровное холодное непонимание.
Хотя, может, холодным оно казалось исключительно из-за цвета радужки - такого Рим тоже видел не часто.
На третий день он вошел в клетку, оставив всех рабов за пределами видимости, и мальчишка тут же набросился на него; попытался, вернее: Рим был для него слишком могуч, и ему не хватило сил даже чтобы просто сдвинуть республику с места. К чести мальчишки стоит отметить – едва он понял, что у него нет ни единого шанса против этого человека, он сразу прекратил попытки; вместо этого он отступил, постаравшись максимально увеличить расстояние между ними.
Это был хороший знак. Это значило, что маленький варвар умел думать - не смотря на дикость, несдержанность и гнев он мог оценивать трезво и здраво, а на это в большинстве своем были способны только легионеры, прошедшие нужную подготовку.
Или же Рим просто переоценивает мальчишку и придает слишком большое значение нескольким действиям, которые могли оказаться простой случайностью - здравый смысл говорил именно так.
Так или иначе, свои догадки ему нужно было проверить, а для этого здравый смысл был лишний. Поэтому Рим (не отрывая глаз от мальчишки - как, собственно, и тот от него), не глядя, отцепляет короткий меч от пояса и кидает его своему пленнику. Лезвие делает поворот вокруг своей оси - Рим бросил его так, что даже если мальчишка не поймает или шарахнется в любую сторону, то оружие его не ранит - однако предосторожности оказались излишни: варвар, сначала инстинктивно отшатнувшись в сторону, быстро взял себя в руки и схватил меч аккурат за рукоять за несколько секунд до её соприкосновения с землей. Схватил, едва не выронил, но сумел удержать и вовремя сбалансировать вес меча, чтобы твердо удержать, когда лезвие по инерции начало кривиться в другую сторону.
Держать оружие мальчишка умел, а, значит, никаких случайностей.

Вот и сейчас Рим, вернувшись с похорон, молча бросает мальчишке меч; тот, слегка дезориентированный и как будто сонный, ловит его левой рукой: правая, наспех перетянутая тряпкой, все так же согнута в локте и прижата к туловищу. Рим не дает варвару долго оценивать ситуацию и предугадывать, что произойдет: просто протягивает руку в бок, и грек, стоящий рядом с клеткой, протягивает ему сквозь прутья большой, тяжелый меч. Мальчишка тут же стряхивает с себя сонный вид и быстро собирается, словно став при этом ниже ростом.
У него по-прежнему нет ни шанса, даже после нескольких недель жизни здесь и ежедневных поединков с Римом (которые, со стороны последнего, были больше похожи на игрушечную грызню взрослого пса и месячного щенка) - тем более с раненой рукой. И даже с учетом того, что в последнем походе несколько дней назад его противник получил колотую рану в живот.
Бой длился чуть дольше десяти секунд – раза в три короче, чем обычно. Рим бросает меч на землю, и, все также не произнося ни звука, разворачивается, делая знак застывшим за прутьями греку и эфиопу. Те, покорно склонив головы, входят в клетку, посторонившись и пропуская хозяина, и движутся к мальчишке - тому сейчас без посторонней помощи будет смертельно тяжело.
Однако далеко уйти он не успевает: позади снова слышится рык - тот самый, почти звериный - и грубый, резкий, требовательный окрик. Рим оборачивается, и удивление вкупе с чем-то, похожим на уважение, слабо вспыхивает в нем: мальчишка-варвар, оттолкнув эфиопа и грека, подлетел к прутьям - он не попытался выбраться из клетки и догнать Рима - знал, что это бесполезно, и потому он просто вцепился в крепкие брусья, впившись в мужчину яростным серым взглядом.
Он снова произносит что-то - громко, злобно, и Рим обращает внимание на то, как отступают все дальше от мальчишки грек и эфиоп. И внезапно понимает, как ему знаком этот тон - точно так же Карфаген, будучи на месте юного варвара в центре вытоптанной импровизированной арены четко произносил «Я вам не раб, а он мне не хозяин».
А еще Рим неожиданно осознает, что именно говорит мальчишка, хоть раньше ни разу и не слышал этого языка.

«Ты обещал».

Рим разворачивается всем корпусом и подходит к прутьям, остановившись прямо напротив мальчишки; сжимает брусья в ладонях, совсем рядом со стиснутыми в кулаки на них же руками варвара.

- Ты выжил только потому что я тебя спас, - сказал он на латыни, и неожиданно ему показалось, что мальчишка его понял.

«Ты обещал».

Нет. Не показалось.

- Ты же понимаешь, что умрешь, если я тебя отпущу.

Если бы в руках мальчишки было бы больше силы, прутья бы уже переломились пополам. Он, словно осознав это, медленно, очень аккуратно, палец за пальцем, разжал руки и медленно отвернулся.

«Ты обещал».

Эфиоп и грек метнулись в противоположные концы клетки, поналетев на прутья, а перед глазами Рима снова предстал Карфаген: с огромным шрамом поперек груди, больше похожим на свежий ожог, затянутым нежной розоватой кожей - Рим сам оставил ему его, ударив наискось и рассекая противника почти пополам.
Они не умирают даже от таких ран, пока их территории все еще принадлежат им. Карфагену повезло - или не повезло, потому что его, выжившего, держали в клетке несколько недель, а потом выставили на потеху публике против двух десятков вооруженных чернокожих рабов.
Карфаген стал человеком и больше не звался Карфагеном, но он по-прежнему мог победить бесчисленное количество врагов один; при всей их непохожести с Римом их объединял одинаковый взгляд на силу: не важно, как много противников, - по-настоящему сильный человек победит их всех, и Карфаген подтвердил эти с блеском.
Он не хотел сражаться, тем более на потеху десяткам римлян, однако Рим пообещал ему то же, что и этому мальчишке несколько часов назад.

«Ты обещал».
«Ты обещал».
«ТЫ ОБЕЩАЛ».

Эфиоп и грек в панике вывалились из клетки, поспешив спрятаться за спиной Рима, и он хорошо понимал, что именно их напугало.
Если бы этому мальчику повезло чуть больше (если бы он родился римлянином; если бы с ним можно было договориться; если бы он был чуть младше, чтобы его можно было воспитать самому), через пару десятков лет он повел бы легионы в бой, и каждый воин, идущий за ним, дрожал бы от благоговения перед его властным, кипящим силой и яростью голосом.
Мальчик был из того же теста, что и Карфаген, и Рим, (и будут некоторые полководцы, которых не забудет история) однако он родился дикарем, и очутился здесь слишком поздно, чтобы суметь использовать свой талант.

«Ты обещал отпустить меня, если я выживу».

Рим не отвечает. Вместо этого он поднимает глаза, глядя на горизонтальные брусья над головой, и снова вспоминает Карфагена: с его розовым шрамом, рассекающим грудь, обнаженного, с посиневшей кожей и вывалившимся языком. Вспоминает, как чуть позорно не лишился чувств, увидев покачивающееся на скрученной в петлю тряпке тело человека (уже - человека, уже несколько недель человека), чьи территории разграбил и разрушил, и чьих людей поработил и порабощает до сих пор.
Не слишком-то ему хотелось завтра утром увидеть ту же картину, но только вместо могучего война качаться на прутьях будет длинноволосый мальчишка с полуприкрытыми светлыми глазами, с мутным взглядом, направленным куда-то поверх голов обступивших его людей.
Рим отгоняет воспоминания, и тут же делает стремительный шаг назад, перехватывая ладонью лезвие меча, прошедшего между брусьев и целившегося ему в лицо.
Еще бы чуть-чуть...

- Думаешь, после этой выходки я тебя отпущу? - спрашивает он у яростно оскалившегося мальчишки. - Тебе нужно учиться держать себя в руках, малыш.

Тот не отвечает и не сводит взгляда от лица Рима. Тот вздыхает - дети никогда не были его коньком - и, сжав руку на мече, вырывает его из пальцев варвара. Перехватывает рукоять порезанной ладонью, замахивается и разрубает прутья клетки. Мальчишке повезло, что его реакция позволила ему успеть уклониться - совсем как Риму десять секунд назад.
Рим наносит брусьям еще один косой удар.

- Выходи.

Мальчишка смотрит уже не на него - на меч в его руке, на залитую кровью рукоять; он весь сжат и напряжен, и готов в любую секунду сорваться с места, чтобы оттянуть момент своей смерти, к которой сейчас близок даже сильнее, чем на похоронах, прижатый к земле эфиопом, который стоит сейчас в нескольких метрах от него, отгорожденный Римской республикой.

- Выходи, - произнес Рим уже чуть мягче. Поняв, что слова никакого эффекта не возымеют, он вонзил меч в землю, сделал шаг назад и повторил: - Выходи.

Ему нужно еще очень о многом подумать, однако что-то ему подсказывает, что лучше делать это на ходу – в движении мысли всегда острее, и решения находятся куда быстрее.
Прутья скалились острыми зубьями, когда мальчик переступал через них, высоко поднимая острые коленки, и в выражении его лица угадывалась опаска, что сейчас его на эти самые зубья посадят, как на колья, и бросят здесь умирать. Однако, судя по тому, как пошатнулась только-только вернувшаяся уверенность грека и эфиопа, этот страх был виден одному лишь Риму.

- Вы можете идти, - сказал он, не оборачиваясь и не спуская глаз с мальчишки. – Я сам с ним разберусь.

Почти никогда не исчезающая складка между светлых бровей стала глубже, когда оба раба, поспешно поклонившись, быстро удалились, ни разу не обернувшись. Мальчишка хмуро и исподлобья смотрит на то, как Рим, выдрав меч из земли, закидывает его на плечо, разворачивается и широким шагом пересекает огражденный от посторонних глаз двор. Чуть помедлив, варвар двинулся за ним, стараясь поддерживать одинаковую дистанцию, но собственную скорость из-за ранения было очень сложно удерживать в стабильности, и потому несколько раз мальчишка едва не потерял Рим из поля зрения.

- Когда-нибудь я снесу все это, - Рим, не оборачиваясь, махнул рукой с зажатым в ней мечом в сторону. Кровь с рукояти и ладони оросила дорожку по указанному направлению. – И построю здесь что-нибудь великое – по-настоящему. И тогда такие люди, как ты, только повзрослее, будут месить друг друга посреди этого великолепия, и я сам иногда буду выходить к ним сражаться, один против многих, как это делал сегодня ты. Жаль только, что ты, скорее всего, не доживешь до этого дня.

Рим знает, что каждое его слово не ушло в пустоту, и ему не нужно смотреть на мальчишку, чтобы знать, что тот стиснул челюсти, сдерживая клокочущую ярость.
Когда-нибудь ему придется обуздать свой гнев, чтобы это не мешало ему жить, однако Рим не уверен, что момент, когда это понадобится, когда-нибудь настанет.
Они поднимаются на высокую зубчатую стену: охраняющие город легионеры высказывают Риму, узнанному даже в простой одежде, свое почтение, и тот кивает каждому из них по отдельности. Мужчины провожают взглядом свою республику, и настороженно смотрят в спину прошмыгнувшего мимо них мальчишки, однако ни один не предпринять какие-то действия без приказа.
Рим отходит на достаточное расстояние от воинов – так, чтобы нельзя было толком разглядеть, что он здесь делает – и наконец-то поворачивается лицом к своему юному спутнику. Тот сразу же напрягается, застыв на порядочном расстоянии от мужчины, но тот, примирительно протягивает раненную руку за стену и разжимает ладонь. Тяжелый меч мгновенно исчезает из поля зрения мальчишки, и тот, сглотнув, медленно подходит к Риму, все равно готовый отскочить в сторону в любой момент.

- Ты очень похож на меня, - доверительно произнес Рим, сжимая и разжимая все еще поднятую кровоточащую ладонь, а потом, усмехнувшись, резко опустил её на голову мальчишки. Тот дернулся, однако не отпрянул: пальцы мужчины сразу же вплелись в светлые волосы – не больно, но стоит сделать рывок, как Рим просто сожмет руку, и уже не выпустит просто так.
Варвар жмурится, пытаясь найти запасной выход из этого положения, однако ни одной дельной мысли в его голову не приходит.
- Не внешне, конечно же, - продолжил тем временем Рим. Кровь из его раны, уже почти остановившаяся, медленно впитывалась в жесткие волосы, наполняя их чужим, неправильным цветом. – Внешне мы совсем разные, и в этом смысле ты скорее похож на одного дикаря, с которым я уже как-то воевал… совсем короткая и неинтересная история, да и совсем не это я хотел сказать. Если бы твои волосы и глаза были темнее, а кожа смуглее, ты вполне мог бы быть молодым мной – когда я только-только вынырнул из пучин дикости, обрел какую-никакую крепость разума и научился правильно держать оружие. Я родился среди пустоты и вскормила меня волчица, и вырасти мне пришлось очень быстро – за считанные месяцы. Ты мог бы быть мной на стыке этого взросления: уже не ребенок, который не знает, за какой конец палки взяться, чтобы защитить себя, но и не взрослый, способный сам украсть себе первую женщину, - Рим смеется, несильно надавив на макушку мальчишки и взъерошивая его волосы – они уже слиплись и отвердели от крови. – И знаешь, что самое грустное? То, что, при всей нашей схожести, ты – не такой, как я. Вокруг тебя – сначала разбитые мной племена, чужие тебе, а потом – римляне; и все это – не твое, и идти тебе больше некуда. Верно ведь говорю?
Мальчишка с трудом поднимает голову, встретившись взглядом с Римом, и медленно кивает. Смысл слов – обобщенный и смутный – доходит до него не сразу, и потому, когда все сказанное наконец-то целиком укладывается в голове, он кивает еще раз.

- Видишь этот меч? – Рим наклоняется, увлекая мальчишку за собой и свободной рукой указывает на выброшенный только что клинок. Варвар снова кивает. – Я не могу оставить тебя здесь, потому что если я это сделаю, ты все равно неизбежно умрешь. И потому я сдерживаю свое обещание и дарю тебе этот меч.

…с которым ты, если вдруг когда-нибудь найдешь тех, «своих», которых не было рядом с тобой в момент пленения, вернешься сюда возвращать небольшие долги, которые через года станут казаться куда большими.

- А теперь, лети, - наклонившись к мальчишке, вполголоса произнес Рим, и, отпустив его волосы, несильно толкнул в спину. - Отрастишь крылья - возвращайся! - крикнул он через несколько секунд, глядя на с трудом поднявшуюся фигурку внизу. - А пока: беги, птенчик! Беги!

* * *

Через сорок лет соплеменники этого мальчишки пойдут на Рим - и он сам поведет их на Рим.
Четыре десятка лет позади, он возмужал, окреп, стал еще выше; его лицо, раньше чуть округлое, с едва выделяющимися костями скул, стало резким, четким, словно вырезанный из дерева лик одного из их варварских богов.
Четыре десятка лет позади - он повзрослел, но не постарел ни капли.
Все стало ясно, когда они впервые столкнулись лицом к лицу, а произошло это через почти десять лет после наступления варвар на территории Рима: стал окончательно ясен тот испуг уже давно умерших эфиопа и грека; стало ясно ощущение «родственности душ» и параллели с Карфагеном, которое сознание Рима проводило почти автономно от своего владельца; и, наконец, стало ясно, как они так быстро начали понимать друг друга, говоря на разных языках.

Через сорок лет Рим откажет светлым и рыжим варварам, и они нападут на их лагерь без предупреждения. Как бы Рим не готовился к этому с самого начала, он все равно оказался не готов - особенно когда он, прорубив себе путь сквозь полчища противников, не встретились в самом сердце битвы с мальчишкой, которого сам выбросил со стены полвека назад, а варвары - свирепые и пугающие - натиском сдвигали всю выстроенную линию обороны легионеров все дальше и дальше, разбивая её целостность.
Мальчишка (он уже давно не мальчишка, но Рим не знает, как называть его иначе) замирает с вытянутой рукой, в которой зажат меч – когда-то огромный для него; его соплеменники что-то кричат ему (Рим, хоть и силится, но не может понять ни слова), и он делает неопределенный жест свободной рукой, после чего мужчины, кивнув, продолжили бой.
А мальчишка перевел взгляд обратно на Рим и просто сказал одно слово, которое нельзя было не понять - даже если учесть их сверхчеловечески родную природу.

«Дуэль?».

...через сорок лет непобедимый римский легион будет повержен в пух и прах варварами, о которых раньше никто не слышал. Варвары не возьмут пленных, не заберут трофеев: их предводитель недрогнувшим голосом прикажет уничтожить все, что оказалось в их руках. Войны, раздетые и изуродованные, были развешены вокруг разоренных лагерей, и именно мимо них - внутри этого мертвого «живого» коридора - варвары и провели самого Рима. Руки его были согнуты в локтях и связаны за спиной, голова низко опущена, но все равно - даже так не видеть своих мертвых людей он не мог.
Варвары подвели его к своему предводителю, стоящему над расколотой римской броней, и произнесли несколько слов на своем языке.
Предводитель поднял голову и встретился взглядом с Римом. То, что на его лице не отражалось ни одной человеческой эмоции, только увеличивало сходство с кем-то из их богов, и было очень сложно поверить, что это - тот самый дикий, наполненный агрессией и яростью мальчишка.
И в то же время Рим понимал, что тот ребенок занял именно то место, которое ему подходило больше всего - для него он родился, отмеченный своими богами.

- Мы пришли с миром, - сказал предводитель варваров, и Рима тут же начал бы распирать дикий смех от всей абсурдности этих слов, если бы у него оставались хоть какие-то силы, чтобы смеяться. - Вы нас не приняли.
- Так ушли бы, - ответил Рим глухо: он совсем не был готов к переговорам, особенно когда не чувствовал рук и хотелось вопить от боли в позвоночнике.
Варвар развел руками, а потом поднял одну из них и провел ею из стороны в сторону.
- Вы сами виноваты.

Он опустил руку на свой пояс и взялся за рукоять меча. В свете приближающегося к горизонту солнца сверкнул меч - и Рим внутренне собрался, приготовившись к боли, к которой все равно никогда не оказываешься готов.
Варвары резко разворачивают его, и через мгновение руки и спину Рима окатило что-то горячее. Ноги задрожали, резкая режущая боль накрыла его с головой, а толчок сзади, выбивший землю из-под ног и заставивший рухнуть на колени, показался завершающим ударом.

- Беги, птенчик, - сказал варвар по-латыни, и его слова были очень похожи на завершение надгробной речи: соплеменники, рядами неподвижно стоящие по обе руки от него, не издавали ни звука, словно храня скорбное молчание перед могилой. В то же мгновение Рим понял, что руки его свободны, а варвары впереди расступились. - Беги.

И Рим бежал.


@темы: Страны Древнего мира, прошлое (1)

URL
Комментарии
2012-05-12 в 14:57 

Деяна Станкович
Найти работу и наладить свою жизнь ты всегда успеешь, а паб закрывается через пять часов. © Black Books | „Du bist verrückt mein Kind, du mußt nach Berlin“ © Franz von Suppé
отличная закольцовка получилась! :hlop:

2012-05-12 в 15:00 

Deorum
i've seen more complexity in a couch from IKEA ©
Спасибо за отзыв, а то я совсем огорчался что не читают :laugh:

2012-05-12 в 15:05 

Деяна Станкович
Найти работу и наладить свою жизнь ты всегда успеешь, а паб закрывается через пять часов. © Black Books | „Du bist verrückt mein Kind, du mußt nach Berlin“ © Franz von Suppé
Deorum, я читаю всё, но медленно)

2012-05-12 в 15:14 

Deorum
i've seen more complexity in a couch from IKEA ©
2012-05-12 в 15:18 

Деяна Станкович
Найти работу и наладить свою жизнь ты всегда успеешь, а паб закрывается через пять часов. © Black Books | „Du bist verrückt mein Kind, du mußt nach Berlin“ © Franz von Suppé
Deorum, :shuffle:
нас вон тоже не комментят (нагло намекаэ) хДДД

2012-05-12 в 15:25 

Deorum
i've seen more complexity in a couch from IKEA ©
Деяна Станкович
Ахаха, я всех по прошлому прокомментировал (вроде бы), по настоящему в процессе (тоже не очень быстр).

2012-05-15 в 13:53 

Даллас
смешанные чувства остались по прочтению)) о героях, в основном))
Рим мне понравился, хетафандом вообще чудесен тем, что придает глубину и целостность образам, данным в каноне. И если в каноне в Древнем Риме мы видим этакого легкомысленного чувака, то здесь, в принципе, та же веселая легкость, но сдобренная большей серьезностью, большим реализмом. Большей взрослостью. По крайней мере, сразу понятно, что перед читателем не мальчик, но муж... и муж вполне зрелый и нельзя сказать, что плохой. Возможно, чуть жестокий... но, будем реалистами, пацифисты в то время жили недолго))
У Древнего Германии получился отлично прописанный с точки зрения развития характер и то, каким он вырос, напрямую связано с тем, что произошло с ним в детстве, не вызывая диссонанса. Это очень верибельно, и вот эта фраза "беги, птенчик, беги" к месту, воспринимается как повторение того, что когда-то запало глубоко в душу.
И все-таки мальчишкой он мне понравился больше, это к вопросу о неоднозначности)) Было немного жаль, что он не смог перерасти не то что себя маленького, но и того, кто сделал его таким. И Рим из их общего прошлого в этом контексте воспринимается немного лучше, чем Германия из их общего настоящего.
Это ни в коем случае не претензия к авторам, как я уже говорила, характеры более чем логичны и достоверны))
спасибо за текст, его интересно было читать и интересно обдумывать))
и прошу прощения, если сказала что-то не так, я ни в коем случае не хотела никого обидеть)

2012-05-15 в 14:44 

Deorum
i've seen more complexity in a couch from IKEA ©
Даллас
Ого, спасибо за обстоятельный отзыв :heart: :sunny:

2012-05-21 в 02:39 

Морчифек
Кажется, наша клевая стимпанковая елка не получилась и горит.
Боги, пять тысяч слов про древних *___________*

При этом объем не заметен, прочлось на одном дыхании - увлекаешься персонажами, пытаешься разгадать, от чего бежит Рим в самом начале, начинаешь переживать за Германию... Отличная проработка характеров, расставили всех по местам, вписали в историю *_______*
если бы велась оценка по фикам, а не по командам, я поставила бы этот на первое место

2012-05-21 в 02:41 

Deorum
i've seen more complexity in a couch from IKEA ©
Морфи.
если бы велась оценка по фикам, а не по командам, я поставила бы этот на первое место
:sunny: :inlove:

   

Битва Мировоззрений

главная